Казачинская Общественно-политическая газета Красноярского края

Мы помним! Он был не просто бронебойщиком…

Из воспоминаний сестры Александра Николаевича Белоусова – Галины.

Впервые я увидела своего брата, когда он приехал в отпуск после войны к нам в деревню Самково Казачинского района. Это было лето 1947 года. Для жителей многих окрестных деревень это было большое событие, на которое они приехали: одни на телегах, другие прискакали верхом без сёдел — «охлюпкой», третьи просто прибежали его встречать. Мой брат был один из оставшихся в живых земляков, один из многих, ушедших на фронт. Были объятья, поцелуи, слёзы. Ребятишки бегали вокруг него и восторгались, восхищаясь высоким, стройным красивым военным в хромовых сапогах, офицерском кителе, с золотыми погонами, с 6-тью медалями (я уже потом прочитала, что это были «За отвагу», «За боевые заслуги», «За взятие Вены», «За взятие Будапешта», «За освобождение Белграда», «За победу над Германией»), орденом Красной Звезды, знаком «Гвардия» и двумя жёлтыми нашивками за ранения.  Ещё помню: у него на ремне висела новенькая, блестящая кобура с пистолетом, и всезнающие мальчишки авторитетно заявили, что это «ТТ».

Я с покоса, стремглав обгоняя других, бросилась его встречать… и была уверена, что это с войны вернулся мой отец. Когда Саша подхватил меня на руки, я его спросила: «Ты мой папка? Да?» (А отец наш погиб 8 апреля 1942 г. под Старой Руссой). И он ответил: «Нет, Галочка, я твой брат…».

Дважды в нашу семью приходили «похоронки», и нашей маме читали страшные, оглушающие слова: «Ваш сын… в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит… похоронен…» И каждый раз я явственно слышу такой силы, горя и тоски мамин вскрик, что, вспомнив, содрогаюсь…

Саша до 1953 г. служил в Австрии, а вернувшись в родные края, обзавёлся семьёй. После окончания вечернего отделения Красноярского Политехнического Института (и он был первым из наших родственников, окончивших вуз), работал в системе противопожарной службы УВД Красноярского крайисполкома. Но всех нас никогда не забывал и всегда приезжал в деревню, где и огород пахал, и сено косил, и картошку копал, и дрова заготавливал…

После окончания школы, я приехала в Красноярск для поступления в техникум, жила у брата, который действительно стал мне вторым отцом, помогал советом и деньгами, пока я не встала на ноги. Все эти годы он мне оставался самым близким другом, которому я могла поведать свои сокровенные мысли и переживания.

Он был очень почтителен к нашей маме, которую иначе, как «мамочка» не называл, и многие свои стихи он посвятил именно ей.

За всю жизнь мы не слышали от него обидного или резкого слова. Его очень уважали земляки, соседи, сослуживцы, друзья. И кто бы ни обратился к нему, Саша никому не отказал в помощи.

Он был предельно деликатен, не погрешу против истины сказав, что он был в высшей степени глубоко интеллигентен, воспитан и очень образован. Без отрыва от производства окончил Университет марксизма-ленинизма и двухгодичную школу лекторов-международников при краевом обществе «Знание».

Это была исключительно творческая личность: вёл обширную переписку с однополчанами, пел в хоре «Ветеран», занимался в литературной секции судостроительного завода, писал стихи, которые публиковались в периодической печати, а в 1993 г. вышла его книга стихов «Нет покоя». Его стихи – это его жизнь: с тяготами и лишениями, с взлётами и падениями, в труде и минуты отдыха, борьба за веру и правду в жизни, гимн чести и достоинству Человека! И это всё на высокой ноте оптимизма, задора, жизнелюбия!

Ежедневная зарядка, пробежка, отличная физическая форма, любовь к природе и работе на даче; дружба с шахматами, сложными кроссвордами, поиски ответов на многие интересующие его вопросы в читальных залах и книгохранилищах библиотек города, необычайно широкое общение с людьми.

Он был ярким воспитательным примером для своих внуков, один из которых стал офицером и погиб на боевом дежурстве.

Из воспоминаний племянника Александра Николаевича Белоусова Константина Рыбникова:

«Я знал, со слов моей мамы, что её брат, имя которого она говорила с придыханием – Саша, после гибели отца, прибавив себе год, обратился в военкомат с заявлением об отправке на фронт. И в январе 1943 г. он был призван. Вначале учился на курсах бронебойщиков, и в августе того же года был направлен рядовым на фронт, в 62-ю гвардейскую стрелковую (в последствии именуемая Звенигородско-Будапештская Краснознамённая орденов Суворова 2-й степени и Богдана Хмельницкого 2-й степени дивизия). Форсировал Днепр, Южный Буг, Днестр, Прут, освобождал правобережную Украину, Молдавию, Румынию, Венгрию, Югославию. Закончил войну сержантом в Австрии. Во время войны был ранен и контужен.

В день Победы дядя Саша шёл в колонне ветеранов, а после мы все отмечали у него дома этот Великий Праздник, поздравляли его, пели песни, и наш дядя Саша только в этот день выпивал 2 стопки водки – за Победу и не вернувшихся ради Победы и … плакал, говоря, что ему до сих пор не верится, что он живой…

Я постоянно его просил рассказать о войне… И однажды его супруга мне шепнула: «Не расспрашивай, а то он неделями спать не сможет…» Но однажды она сказала почти дословно, дескать, Саша из ПТР немецкий бомбардировщик сбил, а его даже не наградили. Долго я его уговаривал, мол, расскажи… ведь ты же герой… сбил бомбардировщик… из ПТР… за такой самолёт… орден Славы положен, на худой конец орден Красного Знамени… Да ещё за него платилась премия в 2000 рублей… Расскажи, дядя!..»

Из воспоминаний дяди Саши:

«Даже сбивать вражеские самолёты из ПТР – это не подвиг, а обычная обязанность бронебойщика, и по большому счёту я его не сбил. Это было в Венгрии. В то утро, нас было около взвода, на 2-х английских БТР, при поддержке Т-34 мы ворвались на немецкий полевой аэродром, откуда, набирая разбег, пытался взлететь Хейнкель-111. Наш танк был подбит сразу. Мы, выскочив из БТРов, рассыпались в цепь, и завязался очень жестокий бой. Командир мне крикнул: «Белоусов, бей по хвосту!» Тогда у меня было уже ПТРС — пятизарядное. Я выстрелил, наверное, около 20 раз… В то время как мой второй номер успел снарядить мне только 2 обоймы… и был убит. С пробитым, повреждённым хвостовым оперением самолёт взлететь не смог. И здесь на лётное поле ворвались два наших танка. Мне казалось, что этот бой идёт очень долго и никогда не кончится… А он шёл всего около 4-5 минут. Немцев, а это были эсэсовцы, очевидно, было столько же, сколько и нас. Вооружены пулемётами и штурмовыми винтовками (они похожи на наши современные АК) и миномётами. Наши БТРы были подбиты и сгорели, больше половины наших бойцов были убиты, остальные ранены, некоторые от ран умерли, я тоже получил контузию. Эсэсовцы были уничтожены все. В плен они не сдавались, да мы их и не брали… Потом я узнал, что на этом самолёте пыталось эвакуироваться немецкое командование».

Дядя Саша мне рассказал, что, ещё учась в школе-семилетке, он, в силу своей любознательности и очевидной способности, очень серьёзно занимался немецким языком. Благо, их учитель был немец. Вот эти знания и пригодились на фронте, последствием стало его обучение на краткосрочных курсах, присвоение звания «младший лейтенант» и перевод в управление контрразведки «Смерш», военным переводчиком, где он служил в Австрии ещё 4 года после окончания войны в группе по розыску фашистских архивов и ценностей.

И ещё он рассказывал, что защитил свою диссертацию на немецком языке.

В отставку мой дядя ушёл в звании «инженер-майор».

С 1954 по 1956 годы он входил в состав краевой комиссии по пересмотру дел лиц, осужденных внесудебными органами (тройками НКВД – УНКВД, местными судами, военными трибуналами и специальными судами (линейными и лагерными).

Из воспоминаний дяди Саши:

«У меня в распоряжении была приличной площади комната (она же кабинет, архив, канцелярия) с двумя окнами, удобный стол, самовар на тумбочке, умывальник в углу и отличная кровать (ставшая такой после того, как я у неё перетянул пружины). Всё остальное место, до потолка, занимали связанные шпагатом дела осуждённых. Разумеется, все работали без выходных и отпусков.

Первым делом я распланировал свой день: подъём в 4-20, 40 минут на зарядку с пробежкой, умывание и завтрак (с последующими перерывами в 25, 20 и 15 минут), в 23 часа письменный доклад руководству, который передавал с фельдъегерем.

Я взял за правило подготавливать в течение дня не менее 20-ти мотивированных заключений (а в те времена, пишущие машинки были только у секретарей руководителей, даже не районного уровня, и все документы писались от руки, и хороший почерк редкостью не был). Мне следовало изучить дело осуждённого и составить представление комиссии для пересмотра дел, отмене приговора и реабилитации осуждённого. Эти постановления являлись окончательными. Но были и такие лица, осуждение которых было законным, и я также подавал мотивированное представление, по которому комиссией выносилось постановление об отказе в пересмотре приговора».

Из воспоминаний дяди Саши:

«Когда прибыли на фронт, меня определили вторым номером к уже обстрелянному воину, ему было 23 года, но я его звал «дядя» Витя. Он успел ещё в финскую повоевать, был трижды ранен и с четырьмя наградами (он был первым в полку, награждённый орденом Славы 3-й степени). Семья его была на оккупированной территории. Вот уж он меня действительно учил и наставлял! Первым делом сказал: «Шурка, учти, в нас будут стрелять все: артиллерия, танки-БТРы, пулемёты и снайперы, так что не жалей свои руки, чем глубже ты окопаешься, нароешь запасных позиций, хорошо их замаскируешь – глядишь, и живым останешься. Стреляем с одной позиции не более 2-х, 3-х раз и меняем её. Если идут БТРы, постреливаем из автоматов, подпускаем их на 150-200 метров и тогда бьём в упор, в самые уязвимые места нашим главным оружием, первым делом в пулемётчиков, потом в двигатель и по смотровым щелям… Если Т-3, то бьём по венцам ведущего колеса, чтоб закрутился, а там уже в борт, по бензобакам, двигателю». И засчитывалась не та техника, в которую ты попал, а вышедшая из строя, т.е. остановившаяся и не двигающаяся дальше, либо горящая…

Пока было относительное затишье, он тренировал меня на подбитых ранее танках, а попасть в слабое место движущегося танка с открытого прицела, да еще с сошки, ой, как не просто! А уж мы рыли вместе – сначала маленький блиндаж, перекрывали его, чем придётся, сверху делали насыпь, от него в разные стороны, по 20 метров, не меньше, скрытые ходы сообщения («усы») к окопам или «гнёздам», с нишами для боеприпасов. Бывало, что такие «гнёзда» мы оборудовали и перед линией окопов. Таких позиций мы делали не менее 4-х, а то и 5-ти. Ружьё ПТРД однозарядное, чистил только я, а дядя Витя его очень внимательно осматривал, приговаривая, «ружьё любит чистку и смазку, как женщина ласку». И только один раз он заставил меня вычистить оружие заново. Дядя Витя точно, словно чуял, знал, когда немцы начнут бомбить, а когда начнётся артобстрел и какие калибры будут бить, в том числе, и из реактивных миномётов — а это жуткая вещь. А когда меня засыпанного землёй, в очередной раз откапывал, говорил: «Шурка, немец уже не тот, а кто не повоевал в 41-м, тот считай и не воевал». Погиб он в 45-м, под Секешвехерваром, от пули снайпера».

Моя мама всегда дядю Сашу ставила мне в пример, с нескрываемой гордостью, глубоким уважением и почтением рассказывая, что её «…старший брат был отличником, гордостью школы, и его наградили отрезом на рубашку, штаны и бесплатной путёвкой в Москву на ВДНХ».

В дяде Саше присутствовала внутренняя дисциплина, к примеру, он крайне отрицательно относился к ненормативной лексике, говорил, что он ей не пользовался даже на фронте…

Добавить комментарий

Версия для слабовидящих
Проект «Лица Победы»
Одноклассники
Архив новостей
Май 2020
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Апр   Июн »
 123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Наши контакты

Главный редактор

 

Барановский Олег Александрович